• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Цитаты (список заголовков)
17:14 

Гибель Офелии

Она старалась по ветвям развесить
Свои венки; коварный сук сломался,
И травы и она сама упали
В рыдающий поток. Ее одежды,
Раскинувшись, несли ее, как нимфу;
Она меж тем обрывки песен пела,
Как если бы не чуяла беды
Или была созданием, рожденным
В стихии вод; так длиться не могло,
И одеянья, тяжело упившись,
Несчастную от звуков увлекли
В трясину смерти.


У. Шекспир. "Гамлет, принц датский"

Джон Эверетт Милле, "Офелия" (1852 г., Лондон, галерея Тейт)



Пауль Альберт Штек, "Офелия" (1890 г.)



Современная "Офелия" от MaliciaRoseNoire (обработанное фото)


@темы: арты, ссылки, стихи, творчество, фото, цитаты

11:34 

"Смерть перед лицом": статья В.В. Савчука

Смерть перед лицом


В.В. Савчук


Лицо явит лишь профиль его, если ограничиться описанием его хрупкости в духе Э. Левинаса. Дополнительные ракурсы может придать рассмотрение sub specie границ непроницаемости лица, о свойстве которого Ф. Гваттари заметил: «Возможно предположить, что лицо — система «белая стена — черная дыра». Широкое лицо с белыми щеками, лицо из мела, пронизанное глазами, как черными дырами» [1]. Этот образ — вариация исходного противопоставления тела без органов и машин желания, в котором первые члены оппозиций указывают на социальный порядок, на нормативное знание, разметку фигуры — пространство движений тела, а вторые, указывая на разлом дискурсивных сцеплений, репрезентируют внеязыковые состояния и, в частности, стратегии тела, трансгрессирующие этот порядок. Принимая образ «лицо есть белая стена», напоминаем — стена дырчатая. Смерть сталкивается со стеной, но она же встречается и с дырой. Работа смерти, дело смерти, поступь смерти зависит от непроницаемости лица, которое, однако же, калибровано, как калибрована его непроницаемость, его приостановка смерти. Здесь отступимся, задав приличествующие лицу вопросы.

Что может быть привычней, агрессивней и однозначней, чем идиомы, касающиеся смерти: «лик смерти», «посмотреть (заглянуть) смерти в глаза», «встретиться лицом к лицу со смертью» и т.д.? Насилие Языка не оставляет иных вариантов, кроме как проговаривать их дальше, репродуцируя их, подкрепляя устоявшиеся смыслы. Однако, насколько распространены сюжеты, связанные с исполнением человеком перед лицом смерти риторических фигур, строго тематизированных в архаическом, классическом, романтическом, модернистском и постмодернистском дискурсах, настолько же не явлено поведение «самой смерти» в зависимости от лица, с ней встречающегося. К этому добавлю озадачившие меня описания случаев смерти, принадлежащие специалистам.

3 ноября 1993 г. на международной конференции в С.-Петербурге «Тема смерти в духовном опыте человечества» директор первого в России хосписа А.В. Гнездилов в своем докладе «Динамика психологических ценностей в терминальный период» сообщил о своих наблюдениях умирания. Одно из них запало мне в душу. Врач заметил, что больные умирают группами, в которые входят люди, находящиеся на различной стадии болезни: те, кто умирает «оправдано», «естественно» (в хосписе находятся люди, страдающие неизлечимыми формами онкологических заболеваний) и те, кому по состоянию болезни умирать рано. Далее было подмечено, что у более добрых, заботливых, участливых медсестер и нянь больные, в том числе и группами, умирали чаще, чем на дежурстве их менее добрых коллег.

Вскоре на конференции «Смерть и умирание: Опыт междисциплинарного исследования», состоявшейся в Москве 24-25 ноября, выступавший реаниматолог поведал об известном в его среде феномене. Как только на дежурство заступает бригада, возглавляемая недобрым, жестким, не душевным, эгоистичным и т.д. человеком, процент реанимированных оказывается существенно ниже, чем в среднем у обычных бригад. В чем тут дело? И как связаны эти наблюдения с лицом?

Предваряя замечания и недоумения по поводу шаткости обобщений и очевидной ненаучности, неверифицированности понятий «добрый» — «злой», «хороший» — «плохой», укажу лишь на то, что ненаучность сталкивается со столь же интуитивно ясным словоупотреблением в повседневной жизни. К месту будут и указания Хайдеггера на трудности определения творения и ремесла: «Насколько легко мы на словах отделяем созидание творений и изготовление изделий, настолько же трудно проследить оба способа произведения в соответствующих им сущностных характеристиках» [2]. Приход (возврат) в этот мир или уход из него как ничто другое требуют участия любящего лица, требуют любви, есть форма любви. «Перед смертью возрождается эмоциональная жизнь и усиливается потребность в любви. Умирание требует любви» (А.В. Гнездилов). Как любящее лицо матери, так и руки ее раскинутые: приглашающие и страхующие одновременно, — впечатываются в бессознательное. Их образы и, соответственно, состояния им сопутствующие, реализуются всякий раз, когда необходимо сделать решительный шаг в неизвестное, когда невероятно трудно решиться на поступок, когда разверзается бездна страха, когда наступает момент делать сверхусилие. Победа над ужасом неизвестности, смертью опирается на архетипическую для каждого человека ситуацию одобрения первых неуверенных шагов, первых удач. Подбадривание любящего доброго лица помогает делать шаг в неведомое, в «иной мир», объясняя тем самым парадоксальные, на первый взгляд, факты смерти группами на дежурстве «добрых» и «хороших» медсестер и нянь.

Но лицо — не только приглашение сделать трудный шаг в неизвестность, оно еще и зов, которому, если его услышишь, невозможно сказать «нет». (В традиционном обществе этот «зов» имел ритуальный характер «окликания». Оклики умерших как проверка на исполненность жизненного проекта и окончательность разрыва социальных связей). Оно вызывает из беспамятства, с того света любовью, искушая миром этим и пробуждая волю жить. Из бесчисленных свидетельств о чудодейственной силе голоса матери, любимой или любимого, известных в художественной и научной литературе, приведу лишь один пример из проницательного Мориса Бланшо. Герой его повести «При смерти» вспоминал о том случае, когда он пришел к своей уже умершей возлюбленной: «Я склонился пред нею и позвал ее вслух по имени, громким голосом; из ее губ, еще по-прежнему сжатых, донеслось как будто дуновение, какой-то вздох, превратившийся мало-помалу в легкий, слабый вскрик; почти сразу же руки ее шевельнулись и попытались подняться. В ту минуту веки были еще плотно закрыты. Но секундой, может быть двумя, позже они внезапно распахнулись, открыв нечто ужасное, такое, о чем я не буду говорить, самый ужасный взгляд, какой только может быть обращен на живого человека, и, думаю, если бы в тот момент я вздрогнул, если бы мне стало страшно, все бы пропало, но нежность моя была так велика, что у меня даже не промелькнуло мысли о странности происходящего, все это, без сомнения, показалось мне совершенно естественным, такой безграничный порыв увлекал меня навстречу ей, и я обнял ее, и ее руки обхватили меня, и с той минуты она стала не только совершенно живой, но и вполне естественной, веселой и почти здоровой» [3]. Но если идущему как бы из-под воды, нехотя встречается в мире этом «вздрогнувшее» лицо, не говоря уже о равнодушном и недобром, то уверен, желание делать последнее сверхусилие навстречу к нему и, соответственно, в мир этот, ослабевает или пропадает вовсе.

Обратим внимание, что название повести Бланшо L'Arret de mort, переведенная как «При смерти», можно перевести и как «Остановка смерти». Это хотелось бы пояснить. И если бы казус сноски к сноске не был бы столь опекаем и по-редакторски, или, что одно и то же, по-отечески предотвращаем (скандал развала образа книги не удается предотвратить ни очевидной связью данного образа с формой существующей Власти, ни имеющимся прецедентом: «книгой» Ж. Батая «Сумма атеологии», в которой «самой книги нет, не существует, ее заменяет бесконечный (незавершенный, открытый для продолжения) ряд «пара-книжных» фрагментов — прологов, предисловий, примечаний, комментариев, приложений, постскриптумов, эпилогов, стихотворных миниатюр, которые, даже будучи опубликованными в виде книги, не обладают и долей книжной связности» [4], то я бы, пожалуй, поддался искушению уйти на этой развилке в «параллельный или, используя компьютерные новации, гипертекст. Но так как это остается все же пост- и предосудительно, то… пройдя грань удивления перед самостоятельной линией биографии лица в одной сноске, наощупь двигаюсь дальше — до пределов мнящейся полноты.

На коллоквиуме, посвященном философии М. Фуко (Париж, 1989) представитель Йельской школы профессор Дени Холье подсказывает неожиданный вход в тему относительности пределов жизни и смерти и возможности взаимной симуляции. Он протягивает ниточку от Роже Кайуа до М. Бланшо. «Кайуа выводит сногшибающий лабиринт, бесконечную цепь зеркал, в которых жизнь и смерть играют друг с другом, играют друг в друге, обыгрывают друг друга, в конце концов теряясь друг в друге» [5]. Этот лабиринт строится в комментарии поведения богомола в минуты опасности и смерти (Интересно, что имя этого насекомого, которое во французском языке, как и в русском связано с религией: буквальный перевод его mante religieuse — религиозное облачение).

Кайуа выделяет три ситуации поведения богомола [6]. Первая довольно обыкновенная: смерть используется как механизм защиты в минуты опасности. Богомол притворяется мертвым. Вторая ситуация не так банальна. Случается, когда богомол на самом деле умирает, однако внутренний механизм рефлексов позволяет ему поддерживать в жизни разнообразные виды деятельности: он может передвигаться, удерживать равновесие, даже спариваться, нести яйца, делать гнездо. Во второй ситуации смерть имитирует жизнь, как в первой жизнь — смерть. «Насекомое даже не заметило, что больше не живет. Оно умерло, но слишком занято и у него нет времени, чтобы отдать себе в этом отчет. Оно продолжает эксплуатировать последние останки жизни» [7]. Последний уровень достигается тогда, когда среди знаков жизни, которые подавало насекомое, появляется то, что Кайуа называет «притворной неподвижностью трупа», т.е. происходит возвращение к пункту отправления. Насекомое снова изображает смерть. Но теперь оно мертво. Оно потеряло жизнь, которую продолжает спасать. Кайуа говорит, что умерший богомол симулирует (simule) смерть. Он мертв и говорит это. Теперь смерть имитирует себя в складке (Pli) жизни, жизни сведенной к тому, чтобы быть зеркалом смерти. «Будучи» мертвым, богомол притворялся живым только потому, что живым он притворялся мертвым. Эта двоякая смерть симультанно (Simultanement) [8] реальна и притворна; труп делает вид, что он есть. Позднее М. Бланшо соединит это крушение пространства определенности «жизнь — смерть» с доступом к литературному пространству (L'Espace Litteraire) [9].

Подобные симуляции в культуре (живые трупы), притворяющиеся мертвыми — захватывающий поворот старой темы. Вот, к примеру, улов «ловитвы» В. Набокова: «…и тут позвольте вас поздравить с обратной ошибкой: лицо ее на смертном одре никак не могло сойти за лицо смерти!» [10].

Источник: "Искусство умирания". Альманах «Фигуры Танатоса». Выпуск 4, 1998 г.

@темы: цитаты, философия, статьи, психология

11:32 

"Кто мыслит свою смерть": статья Г. Сеспедеса

Кто мыслит свою смерть


Г. Сеспедес


Смерть не может быть рассматриваема как предмет изучения или как тема статьи или книги. Таким образом, для того, кто серьезно и без самообмана подходит к этому вопросу, не существует понятия «смерть», а лишь «моя смерть».

Моя смерть как проблема отсылает нас непосредственно к субъекту рефлексии. Если мы встанем на эту точку зрения, перед нами открывается совершенно иная перспектива: Кто же тот, кто думает о смерти и называет ее Моя смерть? Кто скрывается за этим «Я»? Чья это смерть?

Проблема моей смерти в своем неизбежном логически-вербальном выражении есть проблема, занимающая субъект мышления. И в этом смысле остается лишь задать себе вопрос: Какова связь между смертью, мышлением и субъектом оного; то есть между тремя составляющими: я — мыслю — о своей смерти.

То, что мы называем «я», в первую очередь есть время, личная история и мышление, порождаемое ею. Наше «я», психологическое образование, которое всегда имеет собственное имя, рождается в семье, в доме, в конкретном обществе; предрассудками, моделями, планами и мотивациями которого питается движение времени от прошлого к будущему. Пребывая в зазоре между настоящим и вечным, наше «я» есть не что иное, как то, что оно («я») думает о том, что оно было, есть и должно быть. То, что мы называем «нашей жизнью» — это всего лишь процесс нашего взаимодействия с миром, на который мы украдкой смотрим через отверстие из нашего укрытия, куда мы попадаем сразу после рождения. С этой точки зрения смерть представляется нам сменой укрытия. Мы покидаем одно пристанище, чтобы сменить его на другое. Страх смерти, связанный с этим переселением, возникает от того, что наше «я» не может представлять себя иначе, чем внутри такого пристанища.

Мрачная и горестная смерть, которая налагает трагическую печать на мою личную историю — это порождение моего психологического «я», которое есть не что иное, как мышление и время. Даже самый яркий свет оставляет лишь смутное серое пятно в глубине пристанища, когда он проникает через удушающую тесноту отверстия. Солнце кажется нам шероховатым силуэтом на неизбежном краю пещеры.

Что есть смерть для пустого ума, возвращенного к вечному мгновению, где история останавливается и сознание растворяется. Нет смерти за пределами сознания, так же как нет границ в необъятных просторах небосвода, возвышающегося над земными конфликтами.

Источник: "Тема смерти в духовном опыте человечества". Альманах «Фигуры Танатоса». Пятый специальный выпуск. Санкт-Петербург, 1995 г.

@темы: цитаты, статьи, психология

21:27 

"Идея смерти в жизни человека": статья врача-психотерапевта М. Федорышина

Идея смерти в жизни человека


М. Федорышин


В ситуации «или-или» без колебаний выбирай смерть.


Я. Цунетомо. «Хакагурэ»


Однажды я спросил одного человека, видел ли он смерть. И тот начал мне рассказывать про ужасы войны. Я поправил его, сказав, что трупы есть следствия смерти. А что такое смерть? Старуха с косой? Кто-то видел ее лично? По крайней мере, я таких не встречал. Наблюдая пациентов, столкнувшихся со смертью (посттравматическое стрессовое расстройство, потери близких, любые смерти в анамнезе), я размышлял, как бы я сам определил феномен смерти.

По сути, смерть, всегда разная по своей причине, есть некий закон нашего мира. Один из определяющих законов, противоположность рождения. Все в нашем мире рождается: горы, деревья, люди. И когда-нибудь все умирает. Это просто данность, физика бытия. И своей смертью, как и рождением, мы не управляем. Люди не знают своего срока. Мы просто подчиняемся ему. И бессмертных не существует.

Если провести математическую аналогию, смерть напоминает ноль. Сколько ни умножай на него, все равно будет ноль. Это сила, или энергия, которая обнуляет все живое. И эта сила не хорошая, и не плохая. Это закон на планете Земля, подобно силе гравитации. Представьте трансформаторную будку. На двери надпись «не влезай – убьет» и череп с костями. Вот это и есть смерть. Это дверь, или способ перехода, алгоритм выхода за существующие рамки. И эта дверь окутана страхом, но открыв ее, ты уже внутри. Возвращаясь к нашей метафоре, открыв дверь и оказавшись внутри будки, ты оказываешься по ту сторону. Никто не знает, там хорошо, или плохо. Главное рубеж пройден. А остальное можно понять, только продолжая эксперимент.

Если переложить этот простой пример на психотерапию, сразу становится, виден путь действий. Двигаясь навстречу страху, я выхожу за рамки моего привычного мирка. Но как сделать этот маленький и такой сложный шаг? Вроде бы все просто, но не многие могут взять и изменить что-то в себе. Алкоголик знает, что спиртное разрушает организм, и наркоман хотел бы завязать. Но они не могут сделать это сами. Именно здесь и придет на помощь идея смерти. Подойти к практическому ее применению можно, поняв, что прежде всего нужно будет «убить» часть себя, часть своего сознания, которое отвечает за пагубную привычку, мешающую комфортной жизни, черту характера или стратегию поведения. Если по научному – комплекс.

И эта часть будет сопротивляться, она хочет жить. Например, алкоголик завязал и держится. Хочется выпить, а он терпит, уже невмоготу. И вот здесь нужно применять идею смерти – обнуление. Умирающий внутри сознания алкоголик(часть личности) просит хотя бы рюмку, и тем самым в него вливается психическая энергия. И вновь комплекс победил, человек сорвался, хотя оставалось совсем немного, чтобы гадкая программа засохла, отмерла. Осознавая, умирание части своего «Я» можно начать управлять этим. Можно намеренно убивать части своей личности, именно убивать, иначе эти деструктивные части, захватив власть, убьют всю личность, а может и организм.

Если посмотреть на проблему смерти внутри отдельного человека, то идеей смерти пронизан каждый миг жизни. Живя, мы подчиняемся этой идее, даже не думая о ней. Нам страшно даже впустить в сознание мысль, что я умру, и потеряю все, никогда больше не увижу близких. И как сознание сохраняет ценности, также оно и хранит в себе весь хлам – обиды, воспоминания, бесплодные фантазии. Отдавая смерти части Эго, освобождаем связанную психическую энергию. Просто позвольте идее смерти проникнуть в свое сознание.

Это касается увольнений, разводов, разрывов отношений, изменений поведения. Ищите, что можно отдать смерти. Подчеркну еще раз я говорю не про физическую смерть, а об ее идее, то есть о том инструменте, с помощью которого можно корректировать свое сознание. И человек, который проигрывает сражение деструктивной своей части, «темной» половине, думая о самоубийстве, тем самым пытается отдать ей все свои проблемы, правда заодно с жизнью. И происходит это вроде бы осознанно, но в то же время, убрав все проблемы, человек сразу же захочет остаться на этом свете. И свобода этого решения уж очень однобока, будто есть выбор направления в тоннеле.

Психотерапия, тренируя психику, позволяет отпустить (опять же «убить») диверсантов сознания. При должном подходе показывает, как в калейдоскопе, внутренних демонов. И на мой субъективный взгляд психотерапия как метод полностью пронизана идеей обнуления, или правильнее сказать перепросмотра прошлого опыта (отдельных его фрагментов) и обнуления. Есть такая фраза: перед смертью вся жизнь проходит перед глазами. Это и есть терапия, сколько нужно поднять в себе прошлого опыта, чтобы понять, как я стал таким, и как мне вылезти из этой ямы.

Вообще смерть как явление психологически очень важна. Она, точнее ее осознание и принятие делает любой процесс конечным, заставляя двигаться. А может и не просто двигаться, а менять траекторию движения. Так появляется движение во времени и пространстве. Это видно как в любых живых системах, так и в движении социума. Смерть – лучший советчик, стоит лишь прислушаться к ней.

Любой, кто чувствовал дыхание смерти, скажет, что прежде всего в сознании возникает мысль «конец всему», и прежде всего начинает умирать Эго, в котором заключены статус, интеллект, чувство собственной важность, богатство. Слетает психологический хлам, и появляется ощущение ясности. Недаром ведь люди, стоящие у последней черты, почему-то внезапно понимают, как надо было вершить свою жизнь. Так работает идея смерти. Но каждый сам решает, нужна ли ему ясность в жизни, и каким образом ее можно достичь, теряя физическое здоровье или на приеме у психотерапевта.

Смерть – лучший советчик.

Источник: сайт психологического центра Ю. Вагина

@темы: психология, статьи, цитаты

Всё о смерти

главная