Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Статьи (список заголовков)
12:18 

"Два лика смерти": статья Н.В. Свинцовой

Два лика смерти


Н.В. Свинцова


В последние десятилетия ХХ века в силу уникального комплекса социальных, экономических, политических, экологических и прочих причин проблема смерти стала весьма актуальной в цивилизованном мире. В нашей стране долгое время негласно существовало официальное табу на эту проблему, М.М. Пришвин в своем дневнике 6 апреля 1951 г. записал: «Итак, с коммунистами нельзя говорить: 1) о Боге, 2) о смерти и «том свете», З) о дурных явлениях нашей общественной жизни…». Образовавшийся в результате этого табу информационный вакуум заполняется сейчас с огромной скоростью.

Кроме этой «естественной» причины появления большого числа отечественных танатологов существует и другая, коренящаяся в психологии человека, а именно: страшное не только отталкивает, но и парадоксальным образом притягивает. Т. Манн отмечал, что смерть — «это в высшей степени распутная сила, чья порочная притягательность, без сомнения, очень велика». О смерти мы начинаем думать в раннем детстве. Психологи отмечают наличие определенных «сенситивных периодов» (3 — 5, 7 — 8, 9 — 12 лет, подростковый возраст), в которые у ребенка появляется и изменяется представление о смерти. Сначала он уподобляет ее какому-то обратимому состоянию, похожему на сон, потом персонифицирует ее, а затем приходит к выводу о её неизбежности и необратимости. И поскольку инстинкт жизни у ребенка очень силен, он ужасается такой перспективе, у него зарождается страх смерти.

Первый лик смерти — ужас, страх, наивысшее воплощение зла. Фраза — большинство людей к смерти относится со страхом — стала трюизмом. Кажется, что из всех страхов человеческих страх смерти наивысший. Однако это далеко не так. Социологические исследования показали, что у большинства людей самым сильным страхом является страх болезней близких, детей, а страх боли сильнее страха смерти.

Выяснилось также, что страх смерти может усиливаться или ослабляться в зависимости от возраста, пола, образовательного уровня, материального благосостояния. Так, мужчины меньше боятся смерти, чем женщины (в среднем в 4 раза); увеличение благосостояния влечет за собой увеличение страха смерти, а рост образовательного уровня, наоборот, смягчает его. Но даже у одного и того же человека страх смерти может варьировать.

Американский психиатр Э. Каблер Росс предложила различать 5 фаз реакции умирающего больного на свое безнадежное состояние: от отрицания и бунта, через «ведение торга» и депрессию к примирению с неизбежностью, к акцептации смерти. Если сравнить эти фазы с выявленными Ф.Е. Василюком «фазами переживания горя при утрате близкого человека, то обнаруживается удивительно много общего: так же первая фаза — шок и оцепенение («не может быть! »), затем острые фазы, сменяющая их фаза «остаточных толчков» и завершающая фаза, которую вполне можно назвать примирением с утратой. Это сходство переживания приближающейся своей смерти и переживания смерти другого человека дает возможность предположить о существовании общей закономерности переживания страшного события». При известной тонкости наблюдения и большом массиве данных, полагаю, можно описать и больше фаз, но в то же время число их может быть сжато до трех основных: максимальная активность протеста, снижение активности и нарастание пассивности и, наконец, полная пассивность. На этой последней стадии страх смерти исчезает, лик смерти меняется, он может стать даже приятным, желанным. Стоявший у истоков отечественной танатологии И.И. Мечников выдвинул гипотезу о наличии «инстинкта смерти» и, предполагая, что «естественная смерть, по всей вероятности, сопровождается в высшей степени приятным ощущением», писал даже о «радости смерти». Однако сознание человека активно сопротивляется представлению о радостной смерти, по крайней мере, русскому менталитету оно не присуще, чего нельзя сказать о спокойном лике смерти. Вспомним слова «упокоиться», «покойник» и т.п. Н.М. Амосов в своей «Книге о счастье и несчастьях» призывал не бояться последнего момента жизни: «Природа мудро позаботилась о нас: чувства отключаются раньше смерти. Умирать не страшно». У русских писателей, особенно у Л.Н. Толстого, много можно найти иллюстраций этого положения, но хотелось бы процитировать И.С. Тургенева: «Удивительно умирает русский мужик! Состояние его перед кончиной нельзя назвать ни равнодушным, ни тупостью; он умирает, словно обряд совершает: холодно и просто».

Страх и покой, два лика смерти… Итак, смерть двулична? Нет, она многолика. Страх — ее первая, бросающаяся в глаза внешняя личина, снимите ее и увидите вторую. А каковы следующие и есть ли последняя? Следующие, быть может, — смерть как наказание/награда, а последней нет, ибо проблема смерти — смерти не имеет.

Источник: «Тема смерти в духовном опыте человечества». Альманах «Фигуры Танатоса». Выпуск 5, 1995 г.

@темы: философия, статьи, психология

20:00 

"Смерть таланта и талант смерти": статья В.Н. Томалинцева

Смерть таланта и талант смерти


В.Н. Томалинцев


Если оставить в стороне религиозные рассуждения о переселении душ и философские размышления о круговороте вещей, то в самых общих чертах представления о жизни и смерти укладываются в понятия «движение» и «покой». Не от того ли в русском языке умершего называют покой-ником, а умереть значит — у-покоиться, у-покоить душу, уснуть навеки.

«Движение» и «покой», «динамика» и «статика» как «жизнь» и «смерть» — понятия парные, а, как известно, у парных понятий существует глубокая диалектическая связь. В данном случае, как ни покажется это на первый взгляд парадоксальным, такая связь обнаруживается во влиянии статики смерти на динамичность жизнедеятельности и активности человека, его подвижность и инициативу, поскольку именно знание о бренности своего существования обрекает одних — натуры пустые или поверхностные — на страх опоздать «пожить», то есть развлечься, погулять; других — натуры творчески одаренные — на беспокойство за начатое дело.

В молодости, как правило, человек полон сил и надежд и о смерти задумывается мало. В зрелом же возрасте и особенно в старости приобретенный опыт во многом снижает привязанность к жизни. «Старость, — говаривал А. Шопенгауэр, — это как старый поношенный халат: и носить стыдно, и выбросить жалко».

Поэтому сама смерть мало занимает человека, по-настоящему человека пугает (помимо предсмертных страданий) только возможность неожиданной преждевременной кончины, которая сопряжена с разрушением выношенных намерений и планов и с гибелью уже предпринятых усилий. Чем обостреннее осознание конечности собственного существования, тем сильнее стремление к самореализации. Чем яснее понимание собственных задач и возможностей, чем острее ощущение конечности собственного бытия.

Человека, путь которого озарен чувством собственного предназначения, знание о смерти толкает к решительным действиям, принуждает отказаться от всего мелкого, незначительного, суетного.

Страх творческого человека перед смертью — это не страх за себя, это страх за свое дело, которое поручено ему не начальством, не людьми, но природой, эволюцией, а возможно, и самим Господом Богом. В этой ситуации человек живет с мыслью: «Если не я, то кто же?»

Размышления о смерти не только не расслабляют и не деморализуют творчески одаренную личность, но, напротив, мобилизуют весь ее внутренний потенциал, заставляют ее собраться, сконцентрироваться на самом важном, на самом необходимом.

Часто под давлением драматических обстоятельств — болезни, увечья, преследований, угрозы физической расправы — человек активнее реализует свои внутренние силы, более ярко раскрывает свои способности и дарования.

В этом отношении показателен пример француза Алена Бамбара, впервые в одиночку на маленькой яхте преодолевшего Атлантический океан. Когда Ален Бамбар отправился в свое рискованное путешествие, он страдал многими неизлечимыми болезнями, среди которых был рак желудка и эмфизема легких. Зная, что он обречен, Ален Бамбар решил пожертвовать собой ради осуществления научного эксперимента, который должен был доказать, что человек способен противостоять стихии океана и в случае кораблекрушения имеет шанс на спасение. Интересно, что из этого путешествия Ален Бамбар вернулся практически здоровым.

Русские писатели А. Солженицын и В. Солоухин, узнав о том, что у них рак, не только не стали писать меньше, но сделали свои занятия литературой еще более интенсивными. Не зря, видимо, говорится, что «на миру и смерть красна».

Во многом смерть связана с процессами очищения и обновления. Она дает путь, освобождая место всему новому, молодому, здоровому, и дело жизни — сохранить это таковым.

Таким образом, смерть в целом для человека — явление крайне нежелательное, выступает вместе с тем и животворящим фактором, стимулирующим креативность и здоровое самолюбие.

Ничто не может подвигнуть к самоотдаче, к самоотверженности в работе, как столкновение знания о краткости своего земного пребывания и веры в свое призвание. «Когда подохнем, тогда и отдохнем», — грубовато, но верно говорят по этому поводу в народе. Так творческая активность противостоит смерти, и в этом ее главная антиэнтропийная функция.

Такое отношение к собственному делу неизбежно ведет и к философскому осмыслению проблем жизни и смерти, и нравственно-эстетической рефлексии. В свою очередь, философия и должна, как указали еще древние, подготавливать человека к достойной смерти.

Источник: «Тема смерти в духовном опыте человечества». Альманах «Фигуры Танатоса». Выпуск 5, 1995 г.

@темы: статьи, философия

15:05 

"Смерть как магический переход": статья Е.В. Балиной

Смерть как магический переход


Е.В. Балина


Бытие человечества — это развертывающаяся в действии драма. Она разворачивается в бесконечности космического пространства, ее начало и конец, как и осознание сокровенного смысла происходящего, лежит за пределами обычного человеческого опыта. Как и понимание того, что есть жизнь и смерть каждого отдельного человека. Тем не менее неизбывно стремление преодолеть границы собственного сознания, постичь смысл человеческого бытия — раскрыть мистерию смерти. Так как именно первосмерть во время дальне ознаменовала появление профанного мира. Другими словами, смерть явилась свидетельством утраты непосредственной связи между Землей и Небом, разрыва космических уровней.

Однако люди первобытных обществ сохранили веру в то, что их существование становится реально сущим только посредством приобщения к миру сакрального, к священному, а значит — истинно-реальному, значащему к вечному. Человек стремился преодолеть обреченность своего пребывания во временной сфере и вернуться в изначальное состояние единства с тем, чтобы вновь обрести «чувство вечности», раствориться в ней. Но теперь восстановление свободного перехода в потусторонний мир, тем самым уничтожение разрыва уровней, характеризующего человеческое состояние после падения в мир профанного — удел немногих избранных.

Среди этих избранных — цари-жрецы и маги, причем различаются они (в интересующем нас контексте) именно способом и условиями перехода. Как убедительно показал в своих работах известный в США социальный мыслитель Льюис Мамфорд (1895 — 1990), мощь богов и вечность их бытия достигались царями не благодаря мудрости или посвящению, а вследствие создания обмирщенного, земного идеала (каким идеал, заметим, всегда и предстает), характеризующегося чисто человеческими чертами — власти как насилия и вечности как мумифицирования (...). Мамфорд вскрыл именно инфернальную подоснову всех фантазий и идеалов правителей — древних или современных. Царская власть не только узурпировала все возможности общения с Небом, но и обещала лишь напыщенную вечность смерти. Царские притязания на всемогущество и бессмертие явились оборотной стороной общего расширения масштабов во всех сферах жизни, к которому привело первое великое сосредоточение власти на основе безжалостного принуждения человека, на основе механической организации. Реализация этих притязаний потребовала, согласно Мамфорду, создания гигантской Мегамашины — социотехнической системы, предельно унифицированной и жестко регламентированной — состоящей из человеко-частей, — организующим центральным элементом которой был сам царь.

По мере же того, как первоначально единая власть — одновременно жреческая и царская — утрачивала общность, разделяясь на две борющиеся между собой ветви, — изначальная традиция прячется вглубь социокультурного развития, сохраняясь индивидуально и передаваясь из уст в уста. Магически-религиозная традиция как система знаний надчеловеческого происхождения и характера (сюда относится и искусство перехода из одной космической области в другую) передается тем, кто готов ее воспринять, кто выразил внутреннее намерение овладеть искусством быть свободным, тем самым прервать бесконечную цепь рождений и смертей, на которую обрекло себя человечество. Ведь мы умираем обычной смертью потому, что нам не приходит голову мысль о возможности изменить себя. Кроме того, мы часто не можем совладать с таким объяснимым, но крайне пагубным желанием ничего не менять. Согласно миро-действию американских антропологов К. Кастанеды и Т. Абеляр, радикальное изменение себя должно быть совершено в течение жизни. Возможно, восхождение человека по всем планам вселенского существования вплоть до слияния с Абсолютом и есть цель, которую и может иметь человеческая жизнь. Таким образом, жизнь предстает как цепь инициаций, а смерть начинает восприниматься как высшее посвящение, как качало нового духовного существования, как магический переход, открывающий новые пласты индивидуального сознания внутри неисчерпаемого Абсолюта, который на самом деле находится не в вышине или где-то за морями и долами, а здесь и повсюду.

Магический переход не только свидетельствует о независимости и победе над смертью, но есть, прежде всего, обретение духовной свободы в результате целого и трудного процесса приобретения знаний и умений. Постоянное открытие себя собственному взору через искоренение принятых обществом стереотипов мышления, форм восприятия и понимания мира позволяет выйти за рамки односторонне-оценочных интерпретаций и совершить «полет в абстрактное», проникнуть в сферу расширенного восприятия и трансцендентных сущностей. Магический путь постижения смерти К. Кастанеды и Т. Абеляр, нашедший отражение в их работах, перекликается с идеей Р. Генона о том, что бессмертие можно обрести, совершив возврат в центр человеческого общества, т.е. в точку, откуда осуществляется его связь с высшими состояниями бытия. Так отчетливо звучащие напоминания каждый поймет и примет на языке своего сердца.

Источник: "Тема смерти в духовном опыте человечества". Альманах "Фигуры Танатоса". Выпуск 5, 1995 г.

@темы: философия, статьи, психология

21:28 

"Мертвое и живое": статья Б.В. Маркова

Мертвое и живое


Б.В. Марков


Существует целый ряд фундаментальных понятий и представлений, которые характеризуют метрику повседневной жизни, но еще мало интересуют современную философию, ориентированную на культурно рафинированные формы символизации бытия. Философская рефлексия обслуживает научно-техническую и социально-политическую практику, способствует преодолению устаревших стереотипов сознания и стимулирует усилия общественности направленные на эмансипацию. И вместе с тем давно замечено, что философия обходит стороной может быть самые важные темы человеческой жизни и даже считает смысложизненные проблемы неправильно сформулированными, бессмысленными и потому неразрешимыми. Сегодня философы как бы махнули рукой на экзистенциальные драмы и люди, озабоченные проблемами жизни и смерти, любви и ненависти, добра и зла, не получают от них стоящего совета. Да и что можно в таких случаях посоветовать? Если кто-то неизлечимо болен или безнадежно влюблен, то объяснения ему не помогут.

Старинное искусство жизни — наставления, поучения и утешения, от которого отказалась философия, сегодня подхвачено отчасти научными специалистами, отчасти шарлатанами, беззастенчиво раздающими советы и рекомендации, касающимися способов стать счастливым. Конечно нельзя отрицать прагматического или психотерапевтического эффекта такого рода рекомендаций, но трудно воздержаться от критики оснований и стратегических ориентаций, на которых они строятся. Во всякой культуре складывается слой достоверностей, на которых базируется как научная, так и повседневная практика. К ним относятся различия реального и вымышленного, истинного и ложного, мужского и женского, больного и здорового, живого и мертвого и др. Но нередко люди ощущают эти очевидности как догматические и устаревшие. Поэтому философию прежде всего интересует вопрос о переходе, изменении границ, порогов и барьеров, составляющих опору часто закостеневшего и репрессивного порядка повседневности.

Различие живого и мертвого ни в одну историческую эпоху не вызывает затруднений: восприятие, понимание и оценка жизни и смерти — нечто осуществляющееся совершенно автоматически. Вместе с тем это очевидное различие выглядит весьма проблематичным как в биологии и медицине, так и в философии. Неизбежная в обычном смысле слова смерть изображается в поэзии и в метафизике как непостижимая тайна бытия. Такая романтическая позиция, впрочем, не избавляет от жестких различий жизни и смерти, используемых для управления человеческим поведением. Однако благодаря ей живое и мертвое оказываются не природным, а культурным различием. Смерть перестает быть чем-то абсолютно чужим, она перемещается в сознание человека.

Настораживает не только интенсификация, но и поспешное освобождение от страха смерти. Первобытные люди боялись мертвых, хотя считали умирание совершенно естественным. Покорность судьбе, вероятно, снижала их осторожность. Но было бы неправильно считать, что интенсификация страха смерти и установление нового порядка различия в христианстве было вызвано заботой о продлении жизни. Религиозные представления и ритуалы представляются своеобразной политической церемонией передачи человека из рук земной власти в руки другой более совершенной, осуществляющей наказание за моральные грехи. Сколь бы неприемлемой не казалась такая политика смерти, нельзя отрицать, что она выступала средством дисциплины человеческого поведения. Страх смерти, связанный с загробным воздаянием, служил опорой ответственности, самодисциплины и сдержанности. Благодаря им складывался более либеральный общественный порядок, опирающийся не только на телесное насилие, но и на совесть, долг и другие юридические и нравственные понятия. По сути дела, формула Достоевского «Если Бога нет, то все позволено» указывала на то, что без ответственности перед Богом нельзя утвердить порядок на земле, ибо, предоставляя свободу живым, Бог строго спрашивает с умерших. Не удивительно, что вера в потустороннюю жизнь и забота о смерти входит в арматуру цивилизации.

Сегодня люди относится к смерти иначе, чем раньше и это выражается в ее практическом изгнании и замалчивании. Ни о чем так мало не заботится современный человек как о смерти. Это выражается в ценностях, ориентированных на здоровье, молодость, наслаждение от жизни и в усовершенствовании техники умирания, доходящей до возможности эвтаназии. Такая тенденция изгнания смерти поднимает вопрос об основаниях нравственности, рациональности и самой власти: аннулируя право на смерть в форме страшного суда, не лишается ли она гарантированности? Однако для таких опасений нет оснований. Уже давно опорой порядка в цивилизованных обществах выступает не право на смерть, а управление жизнью. Сегодня власть реализуется не столько в форме запрета, сколько в форме советов и рекомендаций, касающихся здорового и обеспеченного образа жизни. На смену религиозным пришли медико-биологические критерии различия. Прежде всего ставка делается не на смерть, а на жизнь: ее продление, экономия, рациональная организация — вот на что нацелен современный человек. На смену аскетической технике ограничений им запретов приходит иная, обеспечивающая комфорт и удовлетворение любых потребностей, избавляющая от напряжения, страха и боли.

Нельзя сказать, что в современной культуре смерть вытеснена в качестве формы духовного опыта. Напротив, человек много думает и переживает об умерших. Смерть входит в сознание не только как страх, но и как наслаждение им, обеспечиваемое фильмами ужасов. И вместе с тем, она воспринимается как величайшая несправедливость по отношению к самому себе. Наряду с коммерческими фильмами ужасов, паразитирующими на притягательности смерти и к тому же внедряющими в сложившиеся различия живого и мертвого морально-политические оценки, осуществляются авангардные попытки разрушения этих различий, стирания следов власти, нанесенных на тело и душу человека. Неправильно понимать их как продолжения стратегии героизации смерти: некрасивая, совершающаяся в тишине больничных палат смерть выводится в открытый дискурс, предстает как неизбежная реальность, с которой придется столкнуться каждому. Замалчивая смерть, мы не ценим ни себя, ни своих ближних. Авангардное искусство, снимающее с жизни рекламный глянец, наносящее на нее паутину смерти и умирания, выполняет важную функцию эмансипации оптики, порабощенной мерками и масштабами вечной молодости и красоты.

Серьезные изменения происходят в рамках дисциплинарных пространств смерти. Под давлением общественности возникают специальные службы, работающие с безнадежными больными. Они пользуются не только обезболивающими медикаметозными препаратами, но и психотерапевтическими средствами. При этом происходит пересмотр прежней оппозиции жизни и смерти, в рамках которой срабатывает морально-ценностное и экономическое различение. Жизнь в современной культуре воспринимается как безусловная ценность, а смерть — как роковая неудача, обрывающая планы и творческие замыслы человека, как расплата за нарушение рекомендаций власти, манипулирующей способом жизни, распорядком труда и отдыха. Человек во все времена боялся смерти. Сегодня, воспринимая смерть как прекращение активного труда и отдыха, как остановку конвейера потребления и наслаждения, человек боится по сути дела культурного образа смерти. Работа по его изменению требует совместных усилий, ибо он сложился как продукт разнообразных цивилизационных воздействий на человека.

Философия не обещает бессмертия и не говорит о жизни по ту сторону смерти. Она не избавляет ни от смерти, ни от страданий. Но зачем она тогда нужна? Что значит преодоления границ живого и мертвого, если это не воскресение? Жизнь и смерть кажутся абсолютно чуждыми и тот, кто не только размышлял о собственной смерти, но и терял близких, знает, что смерть никогда не может быть оправдана. И все-таки нельзя не замечать, что пороги и границы между живыми и мертвыми, не являются абсолютно природными, независимыми от нашего субъективного отношения к смерти. Можно возразить: что бы мы ни думали и как бы ни воспринимали и оценивали смерть, умирать все равно придется и, стало быть, наши мысли и чувства не имеют отношения к реальности, которая не верит слезам и нечувствительна к страданиям. Смерть как расплата за первородный грех иррациональна и не зависит от нашего морального поведения. Такое возражение — свидетельство легкомысленного отношения к смерти, которое и должно преодолеваться. Ведь легкая смерть из-за угла или во сне — это облегченные и редкие случаи умирания. Смерть — это долгий процесс и тяжелый труд, осуществляющийся при жизни и связанный со страданиями. Облегчить их, проявить смирение и терпение, научиться достойно принимать смерть — вот ныне заброшенная задача, которую решало старинное искусство жизни, в которое входило и искусство умирать.

Человек знает о своей смертности. Но не это составляет драму его жизни. Смерть — неминуемое будущее и последняя возможность, после которой уже не будет никаких возможностей. В этом смысле смерть — граница надежд и мечтаний, но также и граница страдания и лишений. Смерть — это конец всех жизненных явлений, утрата любых жизненных значений. Помнить о смертности, это значит четко представлять себе, что ТАМ не будет ничего из того, что мы приобрели, накопили здесь. Не то, чтобы смерть совсем обесценивает жизнь. И все-таки, мысль о ней делает нас сдержаннее и мы не так жадно стремимся к достатку, известности, познаниям, женщинам. Смерть присутствует своим отсутствием и хотя ее пока нет, но она неминуемо приедет. Тот кто боится смерти, может впасть в апатию. Тот, кто относится спокойно к своей смертности, напротив воспринимает мир и жизнь в высшей степени радостно, как подарок судьбы, которым нужно как следует насладиться. Мы не имеем причин как то ненавидеть смерть или бояться ее. Ведь как говорил Эпикур, когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Нам не дано увидеть собственной смерти. В воспоминаниях людей, переживших собственную смерть, содержится одна очень важная деталь. Они видят свое мертвое тело, плачущих родственников и, наконец, соображают, глядя на покойного, да это, кажется, я. Можно сделать вывод, что мы достаточно спокойно относимся к временности своего существования и, что Эпикур был абсолютно прав: нам нечего беспокоиться по поводу собственной смерти.

И все-таки смерть — это нечто страшное и непоправимое, факт настолько очевидный и грубо присутствующий, что тезис Эпикура воспринимается как злая насмешка или отвлеченная спекуляция. Дело в том, что умерший не рефлексирует и никто не видел лица собственной смерти. Смерть всегда впереди и чем сильнее и безнадежнее болен человек, тем сильнее он верит, что будет жить. Осознание смертности — признак здорового человека.

Безжалостной, абсурдной, нелепой и непоправимой является смерть ДРУГОГО. Умер тот, кого мы знали и любили. Умер самый близкий человек. Его лицо окаменело, а глаза закрылись. Больше он уже не будет говорить. Мы не услышим его голоса и не увидим его фигуры. Он уже ничего не скажет, ни споет, ни напишет. Остался мир с его дорогами, но по ним он уже не сможет гулять. Нам остаются лишь воспоминания и боль. Смерть другого -вот самый страшный удар смерти. Она не воспринимается как необходимое и закономерное завершение жизни. Мы не понимаем и не принимаем не свою собственную смерть, а смерть другого.

Таким образом можно сказать, что смерть — это феномен не времени, а пространства. Во времени жизнь и смерть вообще неразличимы или не встречаются друг с другом. Эту неразличимость показал Лейбниц, который методом анализа бесконечно малых доказал, что граница между моей жизнью и моей смертью — это нечто вроде ноля в дифференциальном исчислении. С другой стороны, эта абсолютно тонкая линия, как показал Эпикур, абсолютно непроницаема и непрозрачна. Зато граница живого и мертвого абсолютно четко прочерчена между мною еще живым и другим, уже умершим. Именно эта граница вызывает протест и неприятие, именно она нелепа и незаконна. Присутствием отсутствующего является умерший. Глядя на него мы понимаем, что пришла смерть. Смерть это пространственное явление, а не тайна времени. Бессмертный — это тот, кто давно умер и тем не менее еще живет.

Он остановил смерть, остановил время и в этой загадке времени видится загадка жизни и смерти. Остановить время, преодолеть его, путешествовать в нем — вот что мы связываем с бессмертием. здесь срабатывает аналогия с воспоминанием и переживанием. Пере-живание — это не только основное понятие феноменологии, но и фундаментальный акт внутренней жизни. Переживающим является такое существо, которое живет тем, что умерло. Может быть переживание и воспоминание это возрождение, удержание умершего. Так оказываются связанными воедино жизнь и смерть, бытие и небытие, время и переживание. Время, которое прошло, стало небытием, а воспоминание делает его снова присутствующим.

Что переживается в воспоминании? Прошлое, давно прошедшее, то, что уже никогда не может наступить снова, т.е. сама смерть. Так мы можем господствовать над временем, пожирающим все живое, несущим смерть. Как это возможно? По Гегелю, смерть является жизнью духа. Сова Минервы вылетает в сумерки и облетает поля сражений. Она живет мертвечиной. Но не пожирает, а переживает ее. Строго говоря, в феноменологии дух это не смерть, а снятие живого, благодаря которому умершее снова оживает. Дух живет, но как переживающий по сути он мертв. Он мертвит и живет мертвым. Отсюда суть духа печаль. Ему чужд «радостно-спортивный смысл жизни», он всегда в трауре и поэтому служители духа так напоминают служителей культа. Все они одеваются в черное. Нельзя отрицать, что дух лишен удовольствия и даже наслаждения, но оно ближе к нарциссисткому наслаждению страданием, чем к настоящей радости.

Дух схватывает и объективирует, осваивает и консервирует. При этом он морализирует, ибо обладает тем, чего уже нет. Но это не только моя человеческая возможность но и необходимость т.е. модальность третьего лица. Снятая и схваченная реальность не принадлежит мне и я не могу сказать, что она моя. Нет — это чужая реальность, о которой можно говорить лишь в третьем лице. О ней нельзя сказать ничего иного, кроме того, что она есть как необходимость. Это пребывающее бытие, бытие бытийствующего и бывшего. Реальность — это мы, а не я.

Переживание делает прошлое еще не ушедшим и не забытым. Оно соответствует модусу возможности, неопределенности. Гегелевское «снятие» парадоксальным образом заменяет t на t. dt Бывшее бытие оказывается тем, чего нет, тем, что уже не может стать иным и одновременно зависит от потенции следующего момента времени. Эта математически-феноменологическая формулировка раскрывает суть переживания: живое есть нечто содержащее то, чего еще нет и то, что уже умерло. Таким образом, философия сознания и времени базируется на феномене переживания и гуссерлевское понятие «ретенции» это очень хорошо демонстрирует. Именно в нем тайна переживания. Суть времени коренится в игре модальностей: время ничтожит. То, что есть, скоро не будет и время это возможность скоро-уже-не-быть. Это невозможность и возможность этой невозможности. Такое время есть ни что иное как время духа, и его очевидностью является переживание, так как смерть очевидна и одновременно прекрасна, ибо в ней мы достигаем окончательного определения самих себя.

Однако нет ли такого остатка переживания, который не переживается и тем самым не сохраняется и не остается. Какое отношение может быть выстроено между «бывшим» и «теперь». Бывшее — это неизбежно и необходимо прошедшее, утраченное. Бывшее было случайно, а то, что здесь и теперь — необходимо. Бывшее — возможность и потенция. Настоящее- утрата всяких возможностей. То, что свершилось, тем самым уже потеряло свои прежние возможности. Отсюда во всем, что мы устанавливаем, констатируем, схватываем есть элемент печали. Все настоящее и действительное есть, по сути дела, предательство, предательство прошлого. За переживанием стоит предательство живого. Откуда этот вкус к переживанию. И что такое сам этот вкус? Что он ищет и находит в воспоминаниях? Если воспоминание предает живое, то не связано ли оно с отсутствием того, что ищется и вспоминается? Какую же тайну вспомнил Пруст в своих «Поисках»?

Итак жизнь духа — это переживания и воспоминания. Мир для совы Минервы всегда оказывается серым. Но и ангел, зовущий в будущее превращает прошлое в обломки. Дело не в сове и не в разуме, которые слепы к цветам жизни. Мы сами превращает прошлое в руины. И таким образом мы снова стоим перед вопросом: является прошлое грудой обломков или таким его делает воспоминание.

Гегель по крайней мере наслаждался печалью от вида руин прошлого. Но такая возможность исключена для людей, ориентированных в будущее, он не могут печалиться о прошлом. И эта невозможность печали вызывает меланхолию. Овременив смерть, мы изгнали ее, мы уже не имеем возможности общаться с мертвыми и потеряли свой собственный мир, утратили вкус к жизни, ибо прелесть жизни и ее пространства также проявляется на фоне смерти и посещения некрополей. Кладбище превратилось в музей под открытым небом. Теперь это не табуированное пространство смерти, куда вход разрешается дозированно и порционно. Исчезновение границы между посюсторонним и потусторонним обесцветило жизнь, сделало ее серой и безрадостной. Как же можем мы теперь ощутить, что все еще живы, если не приходим к могилам, чтобы помянуть умерших. Лишив кладбище его собственной функции, мы превратили весь город в пространство мертвых и теперь они живут в наших домах как полтергейсты или приходят в ночных кошмарах.

Все истории с привидениями содержат одну мораль: если нарушен порядок смерти, то умерший не находит себе места в загробном мире и может вернуться обратно, угрожать или беспокоить живых, пока они не восстановят нарушенную гармонию. И наоборот, живые не должны беспокоить мертвых, они не могут во внеурочное время посещать кладбища и, сокращая путь, экономя силы и обувь, пересекать их на пути от места работы к дому.

Известная «Книга мертвых» содержит специальные указания как вести себя в загробном мире, как ориентироваться в его пространстве, не заблудится и добраться до назначенного места. Этот документ — свидетельство институализированной общественной заботы о мертвых. Он должен восприниматься не только как трактат содержащий тайные знания, но и как социальная инструкция, порожденная страхом перед тем, что заблудившийся может вернуться назад и помешать живым. Именно с целью предотвратить нежелательное возвращение умершего и написана данная инструкция по ориентированию в мире мертвых.

Это обстоятельство делает понятным живучесть некоторых погребальных обрядов, которые с точки зрения просвещенного сознания могут показаться устаревшими предрассудками. На самом деле их живучесть связана не только с соблюдением традиции. В конце концов, когда надо, традиции меняются. Но можно видеть, что несмотря на некоторую смену антуража, сами эти ритуалы остаются неизменными. Например, древнему воину давали в могилу оружие, христианину «пропуск в рай», а современному человеку иногда сооружают гробницу с холодильником и телевизором.

Смерть — это беспредел, нарушение всех законов — моральных, социальных, юридических. Поэтому, если есть смерть, то все позволено. Если я знаю, что умру, предположим, через три дня, то что удерживает меня от эксцессов. И тем не менее мы видим, что чем ближе смерть, тем организованнее и послушнее ведет себя человек. Безнадежный больной принимает любые прописанные ему лекарства, соблюдает режим, бросает курить и т.п. Это еще как-то можно объяснить страхом смерти, но как можно объяснить соблюдение строгого ритуала похорон с последующими поминками. Отступление от них вызывает столь сильное осуждение, что редко кто отважится полностью отдаться охватившему чувству отчаяния и безнадежности и не соблюсти обычаи. Очевидно, что общество следит за их соблюдением потому, чтобы мертвые не вернулись в наш мир. Конечно, сегодня мы знаем, что мертвые не возвращаются, однако и раньше эти обряды не были магическим возвращением умерших, а имели терапевтическое, психотехническое назначение. Но самой главной их задачей было упорядочивание общения с умершими: не возвращении навсегда, а своеобразное приглашении в гости — вот в чем суть коммуникации. Даже в таких культурах, где культ почитания мертвых особенно развит, он строго регламентирован и отправляется в определенное время. Общество заботится о том, чтобы живые проводили время не у надгробий, а в социальном пространстве.

Умерший не был раньше неподвижным телом, которому необходим участок земли в длину его роста. Он владел часто обширной территорией, наполненной зданиями и вещами, занимал то или иное место в социальной системе. Человек умирает, а место занимаемое им прежде остается. Он действительно странник, прохожий в этом мире. По аналогии с биологической моделью, где не индивидуум с его свободой, уникальностью, ответственностью, знаниями и талантами, а ген, род является основой жизни, можно сказать что и в культуре человек выступает представителем социума, его институтов. Поэтому несмотря на дискретность, которая проявляется как смерть уникальных и незаменимых личностей, культура должна создать механизм непрерывного замещения, циркуляции и смены мертвых живыми. Этот процесс должен происходить без задержек, чтобы функционирование социальной машины не застопорилось. Место мертвого должен быстро занять другой способный исполнять обязанности не хуже умершего. Это возможно не только в случае необходимой квалификации заместителя, но и при условии, что он не будет слишком много горевать, так как это могло бы помешать его работе. Память о мертвом специально селектируется и интерпретируется. Как правило, она содержит информацию об успешном осуществлении его земных обязанностей. Власть использует смерть в своих интересах для укрепления имиджа социально необходимых добродетелей.

Но есть и другая сторона общения с мертвыми. Сегодня, стремясь ускорить процесс циркуляции живого и мертвого, общество пытается сделать смерть незаметной. Умерший исчезает совсем и наутро, после смерти одного, другой хладнокровно сидит в его кресле. Самонадеянно думать, что мы умнее древних. А ведь они общались с умершими не по причине своей необразованности. В этом был свой смысл. Так они ощущали себя живыми.

Истории о привидениях обычно анализируются либо как символическое выражение загадок загробного мира, либо неоспоримое свидетельство глупых предрассудков и грубых заблуждений непросвещенных людей. В том и в другом случае они воспринимаются как повествования во времени и о времени, ибо вращаются вокруг вопроса о том, есть или нет, существуют или не существуют привидения, реальны или призрачны, материальны или идеальны все эти фигуры.

Однако даже гоголевского «Вия» или «Кентервильское привидение» О. Уальда можно читать иначе и посмотреть, как в рассказах о привидениях разграничиваются пространства живого и мертвого, как упорядочиваются места живых и места мертвых, каковы правила мирного сосуществования между обитателями этих миров. Тогда выясняется, что привидения имеют свой ареал обитания и призрак, покидающий его, сам сильно рискует. Точно также живые не должны беспокоить мертвых в тех местах, которые им отведены и особенно не совать туда носа в неурочное время. Вообще посещать кладбище предписывается по памятным дням и обязательно до обеда. Человек, ненароком забредший на кладбище тоже рискует стать жертвой привидений. Итак, привидения — это своеобразные стражи порядка, пограничники, преследующие нарушителей.

Они также выполняют и моральную функцию. Человеку с чистой совестью не стоит бояться привидений и если он случайно окажется на кладбище ночью, то привидение может его испугать, но не убить. Почему же погиб Хома Брут? В чем состоял его грех, за который он столь страшно заплатил?

Итак, рассказы о привидениях это не размышления о сущности привидений. Испорченные рефлексией мы искаженно воспринимаем и ошибочно интерпретируем эти истории. На самом деле их главная задача — это описание места, в котором живут и действуют привидения, как границы четко разделяющей живых и мертвых. Такая пространственная упорядоченность противостоит событию смерти, которое является беспорядком в мире порядка. Это действительно эксцесс, нечто нарушающее установленный социальный порядок и обычное течение жизни. От этого нельзя избавиться, но можно нейтрализовать. Для этого используются успокаивающие медитации, направленные на борьбу со своим горем, на сборку, восстановление себя после смерти близкого человека, на возвращение утраченного смысла жизни и вкуса к ней. Таковы реальные функции техники переживания, памяти и других актов сознания, работающих во внутреннем времени. Но если покойный находится рядом, если он не похоронен в специальном месте, то такие медитации невозможны. Они неэффективны и в том случае, если призрак покойного приходит и беспокоит нас. Он существует как феномен сознания и поэтому вопрос о реальности или идеальности не избавляет от его присутствия. Феноменологическая рефлексия показывает «как нечто (в том числе и призрак) возможно»: если Лютер видел дьявола и швырял в него чернильницей, значит для него это было истиной. Если призрак приходит, значит он есть. Поэтому от него нельзя избавиться временной разметкой, Он свободно путешествует во времени и переживание не отличает «реального» от «вымышленного». Если в сознание встроен такой аппарат, который проецирует призраки, то как в случае с микрофизикой нам приходится только принять зависимость вопроса от реальности от разрешающей способности прибора. Поэтому в древности были приняты более эффективные процедуры. Привидения, духи помещались в своеобразных резервациях, и гетто, откуда они выпускались и посещались под строгим контролем жрецов. Таким образом призрак живет в отведенном ему месте и впускается в сознание в определенное, время. Это восстанавливает беспорядок в душевных и социальных взаимоотношениях людей, причиненный смертью.

Похоронные ритуалы также имеют двойную функцию. Во первых медитативно-временную. Процессия плакальщиков, похоронная месса, казалось, разрывают нашу душу,но они одновременно канализируют наши страдания. Перенаправление горя на мир, который оставил покойный, повышает ценность этого мира. Во-вторых, похоронные ритуалы производят пространственную упорядоченность. Они представляют собой довольно тонкое жонглирование на тоненьком канате «срединного пути» и дают средства удержать равновесие, Так ритуал — это проводы мертвых и одновременно защита живых, защита от горя и аффекта, нарушающих социальный и душевный порядок.

Прежде всего табуируется дом или место, где умер человек, место смерти ограничивается. Там, где остался отпечаток смерти не должна ступать нога живого человека. И до сих пор территория смерти оберегается, отмечается и ограничивается целым рядом запретов. Так на домах вывешиваются черные флаги или делаются другие отметки. В комнате занавешиваются зеркала и закрывают окна, везде присутствует черный креп. Это и есть разметка асоциального пространства, знаки опасности, предупреждающие о необходимости особой осторожности. Как сигналы светофора на оживленных магистралях города, они призывают к порядку, сдержанности и бдительности. Поэтому посетители ведут себя почтительно и тихо, тщательно соблюдают все требования и обычаи ритуала похорон. Хотя перед лицом смерти никакие правила, казалось бы, не могут ничего значить и должен стоять вой, однако ритуал призывает прежде всего к молчанию. Нельзя тревожить мертвых — это главный запрет, на охрану которого направлена вся культура похорон и кладбищ. До погребения требуется воздержание в еде и питье, меняется одежда, действует особый церемониал, используется иной порядок и форма приветствий, исключаются какие-либо сексуальные намерения.

Рука смерти претендует не только на тело, но и на собственность покойного, поэтому древние ритуалы погребали вместе с умершим и его личные вещи. Тут дело не в том, что похороны отражают экономические стандарты общества, а в том, что являются центральным элементом этой экономии. Шок смерти угрожает жизни, поэтому первым делом необходимо локализовать смерть, чтобы она не разрушила все живое. Мертвого отправляют в последний путь, на новую родину. Его готовят к этому с собой тщательностью. В древних культурах погребали не только одежду и оружие, но хоронили в лодке, на которой он мог бы пересечь реку забвения. Место обитания мертвых также чаще всего осмысляется в спиритуалистическом ключе: темное или светлое царство, рай или ад, как много картин такого рода. К этому однако добавляется особая картография, особенно внушительно составленная Данте. Лучше всего эти два элемента, потусторонность и ландшафтность выражаются на кладбище. Люди давно придумали некрополи. Удивляет их сохранность. В истории, кажется, разрушилось все, кроме кладбищ. История и археология связаны с ними самым тесным образом.

Смерть огорожена и изолирована, но она по прежнему таит в себе жало и инфицирует нас. Однако это не смертельная инфекция безжизненной тоски, а прививка против стагнации. Этим объясняется необходимость общения с умершими. Их нельзя просто забывать и предоставлять самим себе. Топологически граница живого и мертвого укрепляется оградой кладбища, могилой или склепом, которые ограждают миры живых мертвых от беспорядочного сношения. Концепция границы, как способа взаимоопределения и взаимоперехода нечто и иного была разработана задолго до гегелевской диалектики в первобытных ритуалах захоронения и общения с мертвыми. Отсутствие мертвых заставляет искать способы общения с ними, но границы рушатся, если их начинают пересекать как попало.

Мертвые должны возвращаться, если мы хотим, чтобы они отсутствовали. Мы сами, если хотим удостовериться, что все еще живы, должны обращаться к мертвым. Культ мертвых связывает современников с духом предков и способствует сохранению родины. Мертвые обязаны не только жить в своей стране, но и помогать живым. Но для этого они должны хотя бы на короткий срок возвращаться на свою бывшую родину. Таково требование дифференциации. Именно граница дает ощущение различия живого и мертвого. Без мертвых нет живых, и наоборот. Таков порядок, который разделяет и связывает зависимостями даже живых и мертвых. Отсюда необходимость общения. Но поскольку смерть особенно опасна для социума, то общение с нею требует особой осторожности, что бы она не привела к хаосу. Если при посещении могил наше сердце разорвется от печали и вынудит к эксцессам, то это нарушит гармонию социального мира. Таким образом возникает потребность в лимитированном переходе, чтобы не уничтожить саму границу.

Издавна культ мертвых был направлен на организацию упорядоченного общения между живыми и мертвыми. В определенное время и в определенном месте разрешается их встреча, которая сопровождается строгими церемониями, особой торжественностью и почтительностью. Граница открывается, что бы потом по истечению назначенного времени закрыться наглухо снова. Уже в древности взывание к духам умерших, приглашение их в наш мир было регламентировано. Как правило, оно совпадало с годовыми циклами и в Европе проводилось во время зимнего солнцестояния. Примерно то же самое имело место в Азии и в Америке. Будь то ритуал заклинания духов предков, или карнавальное шествие и сжигание соломенного чучела важнее, чем чувственное впечатление, оказывается функция такого действа. Она разрешает переход и общение между мирами с целью укрепления пространства жизни. Дух предков вызывается для того, чтобы восстановить его. Место жизни окружено страной мертвых и мы живем на территории, границы которой определены кладбищем. Не случайно страна мертвых располагается рядом с нашей, ибо благодаря этому мы глубже и полнее ощущаем связь с местом обитания. Покинуть территорию, то же что умереть и об этом свидетельствует страх изгнания в прошлом. Даже современные эмигранты это переживают. Так, Канетти писал, что он умирал ровно столько раз, сколько вынужден был менять место жизни. Домашний очаг является центром человеческого мира. Это место, где горизонтальная граница соединяется с вертикальной. Точка пересечения задается местом обитания- кровом. Иметь кров, крышу, значить быть укрытым, значит таиться от хаоса. Но точно также укрытыми и захороненными являются мертвые. Отсюда слово «погост», означающее у смертных и деревню и кладбище.

Между кладбищем и домом есть глубокая и напряженная связь. Дом и домовина происходят от одного корня и это подтверждает интуицию Хайдеггера, который нашел смелость сказать, что путь на кладбище — это путь домой, что в смерти человек находит и определяет самого себя. Из сферы «man» он переходит в мир подлинного бытия. Если в социуме он заместим и заменяем и выступает как «любой» или «каждый», т.е. усредненный и заменяемый другим, то в смерти он по настоящему незаменим и поэтому нельзя ни умереть за другого, ни попросить кого-либо умереть вместо себя. Сокрытость бытия генерируется по мере продвижения человека к месту захоронения. Если общество культивирует открытость, наготу как качества государственного тела, то смерть укрывает нас и возвращает к забытой истине бытия.

Жить — значит ждать смерти на этой земле, но это не значит, что смерть пустое ничто или конечная цель. Все мы называемся смертными потому, что живем и введены в саму суть жизни и смерти. Хайдеггер абстрактно тематизировал связь бытия и смертности человека, которую он понимал как «мою-смерть-в-будущем» и этим следовал основному способу представления смерти во времени эпохой модерна, которая минимизирует могилы и тем самым исключает смерть из пространства. И все же Хайдеггер сделал важный шаг для ее возвращения и использовал в «Бытии времени» опыт символического общения с умершими. Его понятия пограничного опыта, существования перед лицом ничто, жизни как умирания являются важными экзистенциалами, возвращающими человека к забытому опыту смерти. Он вовсе не романтизирует жизнь и не воспевает «дух смерти». Особенно в поздних сочинениях он заботливо печется о смерти как соседке жизни, которая готовится принять в свои объятия человека. Таким образом устанавливается символический обмен между жизнью и смертью: Умирая, человек приходит к себе и смерть вновь оказывается, как у древних, равнозначной рождению. Здесь тоже не обошлось без некоторого перекоса хрупкого равновесия. У Хайдеггера кладбищенский порядок господствует нам миром живых. Его смертные ведут себя столь же тихо, уединенно и отрешенно, как умершие.

Отказ от мертвых — побочный продукт развития капитализма, главной целью которого является неосознаваемое отвращение к смерти и умиранию. Это проявилось и в эволюции власти, которая прежде опиралась на древнее право на смерть, а потом постепенно переместилась в сферу управления жизнью. Культ жизни, здоровья, долголетия привел к забвению умерших, они лишились отведенного места и времени общения с нами и как бы растворились в воздухе. Как ни странно обряды похорон стали более пышными, что связано с экономикой, но обряды поминовения и общения с мертвыми сократились и формализовались. Тот, кто умер — исчез навсегда и безвозвратно, он перестал существовать. Однако цена, которую пришлось платить за эту радикальную у-топизацию, оказалась довольно высокой. Живые прекратили общаться с умершими, они забыли дорогу на кладбище, оказались неспособными вступать в сложно-противоречивые символические отношения с ушедшими и тем самым разрушили пространственный порядок жизни и смерти старой танато-топологии. Вместе того, чтобы и дальше культивировать смерть, люди забросили ее и она одичала. А ведь если закрыть тюрьмы, то в социальном пространстве установится криминальный порядок. Так и забвение дороги на кладбище привело к тому, что мертвые сами приходят к нам, причем делают это спонтанно и беспорядочно. Они обескровливают нас, истощают нашу энергию и тем самым ускоряют смерть. Наши и без того мертвые города становятся городами мертвых.

Судя по всему первые призраки, напоминающие полтергейстов появились уже в середине 19 столетия [8]. Надо отметить, что модные спиритуалистические сеансы уже были нарушением установленного порядка общения и привели к чрезмерной экзальтации смерти. С полтергейсами умершие пришли в наши дома. Стоит стемнеть и они уже у нашего изголовья. Ночь перестала дарить любовь и отдых, а вместо удовлетворения приносит страх.

От полтергейстов нельзя укрыться, все беззащитны перед ними. Они повсюду за стенами, за окнами, во всех углах нашего жилища. Они не показываются и никто не видел отчетливо их лица. Они не говорят с нами на человеческом языке, а общаются стуками и криками, напоминающими азбуку Морзе. Мы почти ничего о них не знаем. Даже фантастическая литература не решается описывать их облик. Но не имея ни лица, ни фигуры, ни голоса они производят разрушения и внушают животный страх. Если раньше привидения обитали на пустынных кладбищах, в старых замках и заброшенных домах, то сегодня они проживают в наших респектабельных квартирах. Невозможно понять почему они выбирают то или иное жилище: без различия к форме, высоте, количеству окон, балконов они поселяются то там, то тут и уходят также беспричинно, как и приходят. В конце концов люди стали считать их теле-радио-медиумами и не случайно «Радио Люксембург» проводит экспериментальные передачи в мир усопших. И раньше были попытки сфотографировать призраки, но сегодняшние возможности TV позволяют осуществить более впечатляющие проекции из потустороннего мира. Убеждены ли мы в том, что живы, когда смотрим фильм ужасов? Мертвые среди нас, как номады, они кочуют с места на место и представляются как голоса и шумы, как образы или призраки и, не в силах отличить посюстороннее от потустороннего, мы сами живем как усопшие. Так заменив пространственный порядок смерти на временной, мы пали жертвами трансформации гегелевской диалектики границы и перестали ощущать различие живого и мертвого: мы присутствуем тем, что отсутствуем. Превращая свой способ представления времени в рефлекс смерти, мы принуждены искать ее повсюду и не удивительно, что философия времени является философией смерти.

Только дураки не радуются жизни и не боятся смерти. Подобно правде и лжи, любви и насилию, жизнь и смерть различаются каждым нормальным человеком. Однако как духовные феномены они постигаются в разные эпохи по-разному. Человеческое бытие в отличие от бытия природы способно к самоизменению в результате познания. Изучая смерть, человек не получает бессмертия, но может изменить свою жизнь. Самопознание, связанное с самоизменением, — это и есть поле приложения философии. Однако люди, обращающиеся к ней с просьбой дать понятный ответ на простой вопрос о том, как прожить счастливую жизнь и нейтрализовать смерть, не получают желаемого. Это вовсе не значит, что она сосредоточилась на каких-то собственных проблемах, далеких от смысложизненной тематики. Философия действительно не дает рецептов, обеспечивающих безмятежное проживание в заданных сетями порядка условиях, ибо она стремится преодолеть понимание самих условий выживания как чего-то наперед заданного, естественного и неизбежного.

Таким образом, философия не обещает бессмертия и не дает лекарства от смерти. Она освобождает от тех границ и барьеров, которые возводятся властью с целью манипуляции поведения людей. Подвергая сомнению сложившиеся представления о жизни и смерти, она раскрывает их культурно-историческое происхождение. Но этого мало. Вне поля внимания академической философии остались многочисленные дисциплинарные пространства, в рамках которых происходит аппликация этих представлений. Мало критического отношения к устаревшим моральным нормам, лежащим в основе разделения живого и мертвого. Необходима реорганизация учреждений, в рамках которых культивируется современный потребительский подход к жизни, основанный на законах экономии. В еще большей мере должны быть трансформированы дисциплинарные пространства смерти, где само умирание и общение с умершими превращено в некий квазижизненный процесс.

Источник: "Искусство умирания". Альманах "Фигуры Танатоса". Выпуск 4, 1998.

@темы: философия, статьи, психология

21:32 

"Небытие определяет сознание": статья О.В. Харитоновой

Небытие определяет сознание


О.В. Харитонова


Небытие, которое окружает человеческое существование, по-разному воспринимается человеком. Если содержание небытия предшествующего реально нам неподвластно (мы можем изменять только наши представления о нем), то небытие последующее во многом определяется именно человеком. И возможность такого определения сама, в свою очередь, детерминирует существование человека, его субъективность, его сознание. Различные представления о смерти определяют и различие жизней человеческих.

Сознание человека интенционально, и направлено оно на ценности, наполняющие мир человека. Человек сам конституирует смыслы и ценности, которые тем не менее находятся вне центра конституирования, то есть они внешни ему, и именно вовне расположены и цели человеческого существования. Данности и смыслы служат субъективными основаниями и мотивами человеческих действий. Собственно человеческое бытие начинается там, где он определяет свою личностную позицию, определяет ее самостоятельно и свободно, определяет по отношению к чему-то, определивает, отталкиваясь от ограничений, препятствий, условий. Человек своими ценностями и смыслами устанавливают границы допустимого для себя существования, определяет свою экзистенцию. Свобода без ограничений — это несвобода, первая появляется только на пределе, когда возникает необходимость выбора. И человек сам выбирает свой предел. Последним и высшим пределом его является смерть.

Человек — существо самотрансцендирующее: его сущность всегда направлена вовне, на что-то или на кого-то. Человек — существо страдающее. В двояком смысле своего существа: во-первых, как принадлежащий природе он зависит от предметов, находящихся вне его, во-вторых, как существо духовное он нуждается в мире, трансцендентном его субъективности. Только, если в первом случае внешний мир человек потребляет, нуждается в нем как в предмете своей потребности, то во втором случае он этот мир конституирует, осмысляет, дает ему жизнь, отдает ему себя. Самотрансценденцией человек осуществляет себя. Он выходит на пределы своей субъективности, за пределы определенной культуры, мира, времени, он трансцендирует себя в вечность. Но при этом последнем выходе из себя он себя теряет. Человек принадлежит и природному, и духовному, идеальному миру. Он — сретенье этих двух миров. И полное освобождение, абсолюция от одного из них будет означать гибель человека. Но его смерть двойственна: с одной стороны, он погибает физически как природное существо, а с другой стороны, он обретает возможность духовного исхода и тогда вся его жизнь становится небезысходной. Духовная смерть — это духовная завершенность, духовное совершенство, это осуществление и обретение высших духовных ценностей.

Весь жизненный путь человека обретает смысл и ценность в его духовной завершенности и в возможном трансцендентном исходе. Но для этого трансценденция должна быть осмысленной, осознанной, свободно выбранной из всех возможных вариантов смерти. И этой свободно выбранной возможности будет подчинена жизнь человека, ею будет определяться его сознание. Это осмысленное стремление к смерти и будет составлять сущность человека. Но просто конститутивный акт трансценденции определяет человеческую сущность, а именно — осознанное стремление выйти за свои пределы, обрести свою смерть в чем-то свободно выбранном, передать себя в «другое». Человек трансцендирует себя как духовное существо за пределы себя, в дух, влитый в формы идеального, в свое «иное», в свое отрицающее.

Человеком должно двигать именно стремление к смерти (в смысле духовного завершения), а не влечение, так как влечения толкают человека, а стремление — результат его свободного и осознанного выбора. Свобода человека не абсолютна: она ограничивается пределами. В первую очередь человек ограничивается своим природным началом, и оно ставит естественные пределы человеческому существованию. Таким образом, человек — существо конечное, и этого ему как человеческому существу (противоречивому, двойственному) не преодолеть. Но он может трансцендировать по крайней мере свою духовность в другую систему, в свое «иное», в нечто трансчеловеческое.

Итак, человек — существо конечное, но трансцендирующее, свободное и ответственное за свою трансценденцию. Он — существо целеполагающее и наделяющее жизнь смыслом. Осознавая свою конечность, осмысливая не только, и не столько свою жизнь, сколько свою смерть, свой «финиш» (finis — конец и цель), человек творит и себя в соответствии с целью своего развития. Таким образом, именно грядущее небытие определяет человеческую жизнь, его экзистенцию, его сознание, его нравственность. Интенциональная направленность человека творит самого человека, задает его жизни смысл. Жизнь человека как существа сознательного и трансцендирующего направлена на что-то, она необходимо имеет какую-то цель.

Жизнь человека, разрушающего все и вся, и себя в том числе, воспринимающего смерть как только разложение, — такая жизнь и такая смерть являются «недочеловеческими», потому что в них нет духовности, нет ее созидания, совершенствования, в них человек выхолащивается, становится только лишь природным существом. Смерть может выступать как созидание — создание новой системы на основе совершенной, завершенной, высшей духовности. Это тоже будет смерть, но она будет отвечать тем потенциям, там силам, тем возможностям, которые изначально формировали человека. Развивать свою природу дальше индивид практически не может — она завершена, а вот духовность, которая также составляет одно из начал человека, просто требует своего развития: или в сторону разрушения (и тогда гибнет все, и человек возвращается к исходной точке, не сумев реализовать своих потенций, не став совершенным человеком, даже просто — не став человечным, не обретя смысла своего существования), или в сторону созидания (обретения смысла жизни, ее цели в совершенствовании себя и в создании нового, трансчеловеческого на основе развитой, совершенной духовности человека).

Человек — это возможность, это всегда возможный человек, но в пределе своем — это реализация возможности, завершение человека, а следовательно, его конец. Если человек не видит конца существования, он не в состоянии и ставить перед собой какие-либо цели, задачи. Жизнь неизбежно теряет в его глазах всякое содержание и смысл. Напротив, видение конца и нацеленность на него образуют ту духовную опору, на основе которой он осмысляет, определяет свою жизнь. Видение конца необходимо человеку, чтобы увидеть цель впереди себя и устремиться к ней не под страхом ада, а свободно, ради созидания чего-то нового на основе совершенного, завершенного себя. Именно грядущее небытие ставит пределы человеку, определяет его и его субъективность, сознание.

Источник: "Тема смерти в духовном опыте человечества". Альманах «Фигуры Танатоса». Выпуск 5, 1995.

@темы: философия, статьи, психология

11:34 

"Смерть перед лицом": статья В.В. Савчука

Смерть перед лицом


В.В. Савчук


Лицо явит лишь профиль его, если ограничиться описанием его хрупкости в духе Э. Левинаса. Дополнительные ракурсы может придать рассмотрение sub specie границ непроницаемости лица, о свойстве которого Ф. Гваттари заметил: «Возможно предположить, что лицо — система «белая стена — черная дыра». Широкое лицо с белыми щеками, лицо из мела, пронизанное глазами, как черными дырами» [1]. Этот образ — вариация исходного противопоставления тела без органов и машин желания, в котором первые члены оппозиций указывают на социальный порядок, на нормативное знание, разметку фигуры — пространство движений тела, а вторые, указывая на разлом дискурсивных сцеплений, репрезентируют внеязыковые состояния и, в частности, стратегии тела, трансгрессирующие этот порядок. Принимая образ «лицо есть белая стена», напоминаем — стена дырчатая. Смерть сталкивается со стеной, но она же встречается и с дырой. Работа смерти, дело смерти, поступь смерти зависит от непроницаемости лица, которое, однако же, калибровано, как калибрована его непроницаемость, его приостановка смерти. Здесь отступимся, задав приличествующие лицу вопросы.

Что может быть привычней, агрессивней и однозначней, чем идиомы, касающиеся смерти: «лик смерти», «посмотреть (заглянуть) смерти в глаза», «встретиться лицом к лицу со смертью» и т.д.? Насилие Языка не оставляет иных вариантов, кроме как проговаривать их дальше, репродуцируя их, подкрепляя устоявшиеся смыслы. Однако, насколько распространены сюжеты, связанные с исполнением человеком перед лицом смерти риторических фигур, строго тематизированных в архаическом, классическом, романтическом, модернистском и постмодернистском дискурсах, настолько же не явлено поведение «самой смерти» в зависимости от лица, с ней встречающегося. К этому добавлю озадачившие меня описания случаев смерти, принадлежащие специалистам.

3 ноября 1993 г. на международной конференции в С.-Петербурге «Тема смерти в духовном опыте человечества» директор первого в России хосписа А.В. Гнездилов в своем докладе «Динамика психологических ценностей в терминальный период» сообщил о своих наблюдениях умирания. Одно из них запало мне в душу. Врач заметил, что больные умирают группами, в которые входят люди, находящиеся на различной стадии болезни: те, кто умирает «оправдано», «естественно» (в хосписе находятся люди, страдающие неизлечимыми формами онкологических заболеваний) и те, кому по состоянию болезни умирать рано. Далее было подмечено, что у более добрых, заботливых, участливых медсестер и нянь больные, в том числе и группами, умирали чаще, чем на дежурстве их менее добрых коллег.

Вскоре на конференции «Смерть и умирание: Опыт междисциплинарного исследования», состоявшейся в Москве 24-25 ноября, выступавший реаниматолог поведал об известном в его среде феномене. Как только на дежурство заступает бригада, возглавляемая недобрым, жестким, не душевным, эгоистичным и т.д. человеком, процент реанимированных оказывается существенно ниже, чем в среднем у обычных бригад. В чем тут дело? И как связаны эти наблюдения с лицом?

Предваряя замечания и недоумения по поводу шаткости обобщений и очевидной ненаучности, неверифицированности понятий «добрый» — «злой», «хороший» — «плохой», укажу лишь на то, что ненаучность сталкивается со столь же интуитивно ясным словоупотреблением в повседневной жизни. К месту будут и указания Хайдеггера на трудности определения творения и ремесла: «Насколько легко мы на словах отделяем созидание творений и изготовление изделий, настолько же трудно проследить оба способа произведения в соответствующих им сущностных характеристиках» [2]. Приход (возврат) в этот мир или уход из него как ничто другое требуют участия любящего лица, требуют любви, есть форма любви. «Перед смертью возрождается эмоциональная жизнь и усиливается потребность в любви. Умирание требует любви» (А.В. Гнездилов). Как любящее лицо матери, так и руки ее раскинутые: приглашающие и страхующие одновременно, — впечатываются в бессознательное. Их образы и, соответственно, состояния им сопутствующие, реализуются всякий раз, когда необходимо сделать решительный шаг в неизвестное, когда невероятно трудно решиться на поступок, когда разверзается бездна страха, когда наступает момент делать сверхусилие. Победа над ужасом неизвестности, смертью опирается на архетипическую для каждого человека ситуацию одобрения первых неуверенных шагов, первых удач. Подбадривание любящего доброго лица помогает делать шаг в неведомое, в «иной мир», объясняя тем самым парадоксальные, на первый взгляд, факты смерти группами на дежурстве «добрых» и «хороших» медсестер и нянь.

Но лицо — не только приглашение сделать трудный шаг в неизвестность, оно еще и зов, которому, если его услышишь, невозможно сказать «нет». (В традиционном обществе этот «зов» имел ритуальный характер «окликания». Оклики умерших как проверка на исполненность жизненного проекта и окончательность разрыва социальных связей). Оно вызывает из беспамятства, с того света любовью, искушая миром этим и пробуждая волю жить. Из бесчисленных свидетельств о чудодейственной силе голоса матери, любимой или любимого, известных в художественной и научной литературе, приведу лишь один пример из проницательного Мориса Бланшо. Герой его повести «При смерти» вспоминал о том случае, когда он пришел к своей уже умершей возлюбленной: «Я склонился пред нею и позвал ее вслух по имени, громким голосом; из ее губ, еще по-прежнему сжатых, донеслось как будто дуновение, какой-то вздох, превратившийся мало-помалу в легкий, слабый вскрик; почти сразу же руки ее шевельнулись и попытались подняться. В ту минуту веки были еще плотно закрыты. Но секундой, может быть двумя, позже они внезапно распахнулись, открыв нечто ужасное, такое, о чем я не буду говорить, самый ужасный взгляд, какой только может быть обращен на живого человека, и, думаю, если бы в тот момент я вздрогнул, если бы мне стало страшно, все бы пропало, но нежность моя была так велика, что у меня даже не промелькнуло мысли о странности происходящего, все это, без сомнения, показалось мне совершенно естественным, такой безграничный порыв увлекал меня навстречу ей, и я обнял ее, и ее руки обхватили меня, и с той минуты она стала не только совершенно живой, но и вполне естественной, веселой и почти здоровой» [3]. Но если идущему как бы из-под воды, нехотя встречается в мире этом «вздрогнувшее» лицо, не говоря уже о равнодушном и недобром, то уверен, желание делать последнее сверхусилие навстречу к нему и, соответственно, в мир этот, ослабевает или пропадает вовсе.

Обратим внимание, что название повести Бланшо L'Arret de mort, переведенная как «При смерти», можно перевести и как «Остановка смерти». Это хотелось бы пояснить. И если бы казус сноски к сноске не был бы столь опекаем и по-редакторски, или, что одно и то же, по-отечески предотвращаем (скандал развала образа книги не удается предотвратить ни очевидной связью данного образа с формой существующей Власти, ни имеющимся прецедентом: «книгой» Ж. Батая «Сумма атеологии», в которой «самой книги нет, не существует, ее заменяет бесконечный (незавершенный, открытый для продолжения) ряд «пара-книжных» фрагментов — прологов, предисловий, примечаний, комментариев, приложений, постскриптумов, эпилогов, стихотворных миниатюр, которые, даже будучи опубликованными в виде книги, не обладают и долей книжной связности» [4], то я бы, пожалуй, поддался искушению уйти на этой развилке в «параллельный или, используя компьютерные новации, гипертекст. Но так как это остается все же пост- и предосудительно, то… пройдя грань удивления перед самостоятельной линией биографии лица в одной сноске, наощупь двигаюсь дальше — до пределов мнящейся полноты.

На коллоквиуме, посвященном философии М. Фуко (Париж, 1989) представитель Йельской школы профессор Дени Холье подсказывает неожиданный вход в тему относительности пределов жизни и смерти и возможности взаимной симуляции. Он протягивает ниточку от Роже Кайуа до М. Бланшо. «Кайуа выводит сногшибающий лабиринт, бесконечную цепь зеркал, в которых жизнь и смерть играют друг с другом, играют друг в друге, обыгрывают друг друга, в конце концов теряясь друг в друге» [5]. Этот лабиринт строится в комментарии поведения богомола в минуты опасности и смерти (Интересно, что имя этого насекомого, которое во французском языке, как и в русском связано с религией: буквальный перевод его mante religieuse — религиозное облачение).

Кайуа выделяет три ситуации поведения богомола [6]. Первая довольно обыкновенная: смерть используется как механизм защиты в минуты опасности. Богомол притворяется мертвым. Вторая ситуация не так банальна. Случается, когда богомол на самом деле умирает, однако внутренний механизм рефлексов позволяет ему поддерживать в жизни разнообразные виды деятельности: он может передвигаться, удерживать равновесие, даже спариваться, нести яйца, делать гнездо. Во второй ситуации смерть имитирует жизнь, как в первой жизнь — смерть. «Насекомое даже не заметило, что больше не живет. Оно умерло, но слишком занято и у него нет времени, чтобы отдать себе в этом отчет. Оно продолжает эксплуатировать последние останки жизни» [7]. Последний уровень достигается тогда, когда среди знаков жизни, которые подавало насекомое, появляется то, что Кайуа называет «притворной неподвижностью трупа», т.е. происходит возвращение к пункту отправления. Насекомое снова изображает смерть. Но теперь оно мертво. Оно потеряло жизнь, которую продолжает спасать. Кайуа говорит, что умерший богомол симулирует (simule) смерть. Он мертв и говорит это. Теперь смерть имитирует себя в складке (Pli) жизни, жизни сведенной к тому, чтобы быть зеркалом смерти. «Будучи» мертвым, богомол притворялся живым только потому, что живым он притворялся мертвым. Эта двоякая смерть симультанно (Simultanement) [8] реальна и притворна; труп делает вид, что он есть. Позднее М. Бланшо соединит это крушение пространства определенности «жизнь — смерть» с доступом к литературному пространству (L'Espace Litteraire) [9].

Подобные симуляции в культуре (живые трупы), притворяющиеся мертвыми — захватывающий поворот старой темы. Вот, к примеру, улов «ловитвы» В. Набокова: «…и тут позвольте вас поздравить с обратной ошибкой: лицо ее на смертном одре никак не могло сойти за лицо смерти!» [10].

Источник: "Искусство умирания". Альманах «Фигуры Танатоса». Выпуск 4, 1998 г.

@темы: цитаты, философия, статьи, психология

11:32 

"Кто мыслит свою смерть": статья Г. Сеспедеса

Кто мыслит свою смерть


Г. Сеспедес


Смерть не может быть рассматриваема как предмет изучения или как тема статьи или книги. Таким образом, для того, кто серьезно и без самообмана подходит к этому вопросу, не существует понятия «смерть», а лишь «моя смерть».

Моя смерть как проблема отсылает нас непосредственно к субъекту рефлексии. Если мы встанем на эту точку зрения, перед нами открывается совершенно иная перспектива: Кто же тот, кто думает о смерти и называет ее Моя смерть? Кто скрывается за этим «Я»? Чья это смерть?

Проблема моей смерти в своем неизбежном логически-вербальном выражении есть проблема, занимающая субъект мышления. И в этом смысле остается лишь задать себе вопрос: Какова связь между смертью, мышлением и субъектом оного; то есть между тремя составляющими: я — мыслю — о своей смерти.

То, что мы называем «я», в первую очередь есть время, личная история и мышление, порождаемое ею. Наше «я», психологическое образование, которое всегда имеет собственное имя, рождается в семье, в доме, в конкретном обществе; предрассудками, моделями, планами и мотивациями которого питается движение времени от прошлого к будущему. Пребывая в зазоре между настоящим и вечным, наше «я» есть не что иное, как то, что оно («я») думает о том, что оно было, есть и должно быть. То, что мы называем «нашей жизнью» — это всего лишь процесс нашего взаимодействия с миром, на который мы украдкой смотрим через отверстие из нашего укрытия, куда мы попадаем сразу после рождения. С этой точки зрения смерть представляется нам сменой укрытия. Мы покидаем одно пристанище, чтобы сменить его на другое. Страх смерти, связанный с этим переселением, возникает от того, что наше «я» не может представлять себя иначе, чем внутри такого пристанища.

Мрачная и горестная смерть, которая налагает трагическую печать на мою личную историю — это порождение моего психологического «я», которое есть не что иное, как мышление и время. Даже самый яркий свет оставляет лишь смутное серое пятно в глубине пристанища, когда он проникает через удушающую тесноту отверстия. Солнце кажется нам шероховатым силуэтом на неизбежном краю пещеры.

Что есть смерть для пустого ума, возвращенного к вечному мгновению, где история останавливается и сознание растворяется. Нет смерти за пределами сознания, так же как нет границ в необъятных просторах небосвода, возвышающегося над земными конфликтами.

Источник: "Тема смерти в духовном опыте человечества". Альманах «Фигуры Танатоса». Пятый специальный выпуск. Санкт-Петербург, 1995 г.

@темы: цитаты, статьи, психология

21:27 

"Идея смерти в жизни человека": статья врача-психотерапевта М. Федорышина

Идея смерти в жизни человека


М. Федорышин


В ситуации «или-или» без колебаний выбирай смерть.


Я. Цунетомо. «Хакагурэ»


Однажды я спросил одного человека, видел ли он смерть. И тот начал мне рассказывать про ужасы войны. Я поправил его, сказав, что трупы есть следствия смерти. А что такое смерть? Старуха с косой? Кто-то видел ее лично? По крайней мере, я таких не встречал. Наблюдая пациентов, столкнувшихся со смертью (посттравматическое стрессовое расстройство, потери близких, любые смерти в анамнезе), я размышлял, как бы я сам определил феномен смерти.

По сути, смерть, всегда разная по своей причине, есть некий закон нашего мира. Один из определяющих законов, противоположность рождения. Все в нашем мире рождается: горы, деревья, люди. И когда-нибудь все умирает. Это просто данность, физика бытия. И своей смертью, как и рождением, мы не управляем. Люди не знают своего срока. Мы просто подчиняемся ему. И бессмертных не существует.

Если провести математическую аналогию, смерть напоминает ноль. Сколько ни умножай на него, все равно будет ноль. Это сила, или энергия, которая обнуляет все живое. И эта сила не хорошая, и не плохая. Это закон на планете Земля, подобно силе гравитации. Представьте трансформаторную будку. На двери надпись «не влезай – убьет» и череп с костями. Вот это и есть смерть. Это дверь, или способ перехода, алгоритм выхода за существующие рамки. И эта дверь окутана страхом, но открыв ее, ты уже внутри. Возвращаясь к нашей метафоре, открыв дверь и оказавшись внутри будки, ты оказываешься по ту сторону. Никто не знает, там хорошо, или плохо. Главное рубеж пройден. А остальное можно понять, только продолжая эксперимент.

Если переложить этот простой пример на психотерапию, сразу становится, виден путь действий. Двигаясь навстречу страху, я выхожу за рамки моего привычного мирка. Но как сделать этот маленький и такой сложный шаг? Вроде бы все просто, но не многие могут взять и изменить что-то в себе. Алкоголик знает, что спиртное разрушает организм, и наркоман хотел бы завязать. Но они не могут сделать это сами. Именно здесь и придет на помощь идея смерти. Подойти к практическому ее применению можно, поняв, что прежде всего нужно будет «убить» часть себя, часть своего сознания, которое отвечает за пагубную привычку, мешающую комфортной жизни, черту характера или стратегию поведения. Если по научному – комплекс.

И эта часть будет сопротивляться, она хочет жить. Например, алкоголик завязал и держится. Хочется выпить, а он терпит, уже невмоготу. И вот здесь нужно применять идею смерти – обнуление. Умирающий внутри сознания алкоголик(часть личности) просит хотя бы рюмку, и тем самым в него вливается психическая энергия. И вновь комплекс победил, человек сорвался, хотя оставалось совсем немного, чтобы гадкая программа засохла, отмерла. Осознавая, умирание части своего «Я» можно начать управлять этим. Можно намеренно убивать части своей личности, именно убивать, иначе эти деструктивные части, захватив власть, убьют всю личность, а может и организм.

Если посмотреть на проблему смерти внутри отдельного человека, то идеей смерти пронизан каждый миг жизни. Живя, мы подчиняемся этой идее, даже не думая о ней. Нам страшно даже впустить в сознание мысль, что я умру, и потеряю все, никогда больше не увижу близких. И как сознание сохраняет ценности, также оно и хранит в себе весь хлам – обиды, воспоминания, бесплодные фантазии. Отдавая смерти части Эго, освобождаем связанную психическую энергию. Просто позвольте идее смерти проникнуть в свое сознание.

Это касается увольнений, разводов, разрывов отношений, изменений поведения. Ищите, что можно отдать смерти. Подчеркну еще раз я говорю не про физическую смерть, а об ее идее, то есть о том инструменте, с помощью которого можно корректировать свое сознание. И человек, который проигрывает сражение деструктивной своей части, «темной» половине, думая о самоубийстве, тем самым пытается отдать ей все свои проблемы, правда заодно с жизнью. И происходит это вроде бы осознанно, но в то же время, убрав все проблемы, человек сразу же захочет остаться на этом свете. И свобода этого решения уж очень однобока, будто есть выбор направления в тоннеле.

Психотерапия, тренируя психику, позволяет отпустить (опять же «убить») диверсантов сознания. При должном подходе показывает, как в калейдоскопе, внутренних демонов. И на мой субъективный взгляд психотерапия как метод полностью пронизана идеей обнуления, или правильнее сказать перепросмотра прошлого опыта (отдельных его фрагментов) и обнуления. Есть такая фраза: перед смертью вся жизнь проходит перед глазами. Это и есть терапия, сколько нужно поднять в себе прошлого опыта, чтобы понять, как я стал таким, и как мне вылезти из этой ямы.

Вообще смерть как явление психологически очень важна. Она, точнее ее осознание и принятие делает любой процесс конечным, заставляя двигаться. А может и не просто двигаться, а менять траекторию движения. Так появляется движение во времени и пространстве. Это видно как в любых живых системах, так и в движении социума. Смерть – лучший советчик, стоит лишь прислушаться к ней.

Любой, кто чувствовал дыхание смерти, скажет, что прежде всего в сознании возникает мысль «конец всему», и прежде всего начинает умирать Эго, в котором заключены статус, интеллект, чувство собственной важность, богатство. Слетает психологический хлам, и появляется ощущение ясности. Недаром ведь люди, стоящие у последней черты, почему-то внезапно понимают, как надо было вершить свою жизнь. Так работает идея смерти. Но каждый сам решает, нужна ли ему ясность в жизни, и каким образом ее можно достичь, теряя физическое здоровье или на приеме у психотерапевта.

Смерть – лучший советчик.

Источник: сайт психологического центра Ю. Вагина

@темы: психология, статьи, цитаты

Всё о смерти

главная